МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ

По дороге в Калаи-Хумб с нами ничего не произошло, если не считать двух обвалов, одного камня, рухнувше­го сзади в двадцати метрах, лопнувшей камеры и не­скольких мгновений, когда мне казалось, что мы сей­час будем купаться в Пяндже вместе с машиной.

Но из всех этих испытаний Витя Зеленцов выходил с честью. Он оказался первоклассным шофером, муд­рым и осмотрительным. На крутых виражах он никогда не делал больше семидесяти километров в час и никог­да не обгонял машину, если не был абсолютно уверен, что наш «газик», может быть, не сорвется в Пяндж.

Многие памирские водители знают Витю и МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ относят­ся к нему с большим уважением. Передо мной одна из многих фотокарточек, которые сделал в дороге Миша. Многотонный снежный завал закрыл дорогу, и только Витя решился через него проскочить. «Газик» врезался в снег, подмял его и выскочил на дорогу. Мало того, Витя возвратился по проторенным следам и протащил через завал груженый самосвал, водитель которого, мо­лодой таджик, крепко пожал наши руки. Я заслужил это рукопожатие, так как именно мое предупреждение: «Смотри, как бы чего не вышло!» – вдохновило Витю на этот трудовой подвиг.

Витя – на редкость хладнокровный и невозмути­мый человек. Лишь один раз я видел его чуть возбуж­денным – во МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ время охоты на дикого кабана, о которой я расскажу потом. Даже когда по дороге лопнула каме­ра и обнаружилось, что запасной баллон никуда не го­дится, Витя обошелся без положенных в данной ситу­ации энергичных выражений. Два часа мы мокли под дождем, и за это время Витя ни разу не повысил голоса. Ни разу он не чертыхнулся и когда мы намертво за­стряли на втором снежном завале. Между прочим, я с удовольствием вспоминаю этот случай, ибо благодаря мне Витя сумел вырвать машину из снежного плена. Я вышел из кабины, и облегченный «газик» выбрался на дорогу.

Подлинным виртуозом показал себя МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ Витя, пробива­ясь через отары овец и стада коров. Если они шли на­встречу, то в быстрейшем расставании были заинтере­сованы обе стороны. Но когда машина догоняла жи­вотных, передвигавшихся по дороге со скоростью два километра в час, начинался спектакль. Овцы преспо­койно шли вперед, думая о машине не больше, чем о проблеме марсианских каналов. Пастух, в жизнь кото­рого подобные встречи вносили приятное разнообра­зие, шел рядом с машиной и беседовал со мной о меж­дународном положении. Наконец Витя, на которого всякое снижение скорости действовало удручающе, включал сирену и вклинивался в дружные овечьи ряды.

Почувствовав на своих МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ шкурах холодок бампера, овцы с сожалением отходили в сторону.

Хуже было с коровами. Старые, умудренные жиз­нью коровы уступали дорогу без борьбы. Они отходили и презрительно косили на машину черным глазом. Но юные коровенки вели себя по-иному. Они долго, по целому километру неслись впереди машины, не давая Вите ни малейшего шанса. Но и в этой сложной ситу­ации, способной взбесить самого хладнокровного во­дителя, Витя находил лазейку и оставлял коровенок с носом.

По десять – двенадцать часов в сутки наш «газик» носился по дороге, подпрыгивая, ныряя и вибрируя каждой деталью. Но когда мы приезжали на место и без МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ сил валились в постели, Вити с нами не было. Еще дол­го он оставался один на один со своим «козликом», чистил его, простукивал и прослушивал, гладил устав­шие за день колеса и даже, наверное, целовал машину на прощанье, как казак любимую лошадь. Но это уже только мое предположение.



Между прочим, прошло то время, когда в армию шли просто служить. Это когда-то солдат мог принести с собой в «гражданку» лишь знание устава и умение за­стелить свою койку. Прошло то время, уважаемые това­рищи. Нынче в армию идут учиться, ибо армия – са­мая крупная в стране школа производственного обуче­ния МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ. Армия нынче на колесах, а это значит, что солдат принесет в «гражданку» удостоверение тракториста, слесаря-ремонтника, связиста, радиста и шофера. И какого шофера! Да я уверен, что за Витю Зеленцова будут драться на рапирах директора всех барнаульских автобаз! Потому что Витя – король водителей, а усади­ли его на трон и короновали здесь, на Памире. И если его величество не привезет в родной Барнаул орден Зо­лотого Руна, то удостоверение шофера первого класса наверняка. Хотите пари? Ставлю десять против одного.

На памирских дорогах я взял десятка два интервью. Среди лиц, оказавших мне эту честь, были два чабана, один бульдозерист, восемь школьников МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ от первого до пятого класса, старушка с раздавленной курицей, ме­ланхоличный завмаг и секретарь райкома партии. Я уз­нал, что животноводство на Памире на подъеме, что бульдозерист Али назвал сына Али в честь деда Али, что самое трудное на свете – это арифметика, что за курицу, раздавленную не нами, должны платить мы, поскольку все шоферы одним лыком шиты, что с куре­вом бывают перебои и что я еду по той дороге, по кото­рой в прошлом году проезжали Ганзелка и Зикмунд. Последнюю подробность мне сообщали почти все встречные, и я так к этому привык, что, желая доста­вить удовольствие очередному собеседнику МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ, невинным голосом спрашивал:

– А не проезжали случайно по этой дороге извест­ные чехословацкие путешественники… как же их фа­милии?..

И собеседник, подождав, когда я бессильно умолк­ну, с гордой торжественностью говорил:

– Проезжали, товарищ, а как же, товарищ. Запиши, товарищ, их фамилии: Ганзелка и Зикмунд.

И прощался, чрезвычайно довольный.

Пока я размышлял на эту тему, мы проехали мимо колхозной бензоколонки и стоявшего рядом с ней «га­зика» – весьма, кстати, популярной на Памире маши­ны, на которой ездят и председатели колхозов, и секре­тари обкома. Что-то в этой машине меня поразило – это уже из области подсознания. Я попросил МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ Витю вер­нуться обратно. Высокий загорелый парень заливал в бак бензин. Машина как машина, копия нашей. И все-таки в ней было что-то такое неуловимо знакомое. Ба! Конечно, номер! МОК!

– Давно из Москвы? – окликнул я парня. Он мгновенно обернулся.

– Три месяца! – радостно завопил он. – А ты?

– Десять дней! – не менее радостно завопил я. – Привет, земляк!

С минуту мы лупили друг друга по плечам.

– Ну, как там Москва? – гремел парень. – Соколь­ники на месте? А Третьяковка? А Серебряный бор?

– На месте, на месте, – успокоил я. – И Лужники тоже.

– Лужники! – застонал парень. – Хочу в Лужники! На футбол желаю! В кафе-мороженое МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ!

Парень успокоился только тогда, когда я клятвенно пообещал поклониться всем названным им местам. Он шофер Московской экспедиционной базы Академии наук, и зовут его Борис Гайдис. Сейчас он обслуживает сейсмические станции Памира, который он, между прочим, полюбил «почти как Москву». Борис просил передать привет его сестре Нине и на прощанье реко­мендовал навестить чету сейсмологов в кишлаке Хостав.

До Хостава было километров шестьдесят такой до­роги, по сравнению с которой уже пройденный путь казался легкой разминкой. При малейшей попытке за­говорить наши челюсти оглушительно лязгали, норовя прищемить языки. Машина прыгала по камням, как кузнечик. Несколько раз я бодал головой ветровое стекло МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ и чуть не прошиб теменем верх.

Но наши муки были не напрасны. Для того чтобы познакомиться с Женей и Славой Гарнец, не жалко было бы потрястись и в пять раз больше. Короли, на­носящие визиты своим коллегам по профессии, поло­пались бы от зависти, если бы увидели, как нас встре­тили супруги Гарнец.

Я сейчас расскажу вам об этой встрече. Сначала нас отвели в подготовленную для высоких гостей резиден­цию, пол которой был устлан драгоценными мехами. Мы приняли ванну, переоделись и уселись за роскошно сервированный стол. Играла музыка, юная Саломея танцевала причудливый танец, произносились привет­ственные речи…

Так вот МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ, не ухмыляйтесь – здесь все истинная прав­да. Чистенькая, аккуратная кибитка была дворцом для нас, блудных автобродяг. На пороге кибитки лежала шкура медведя – уверяю вас, для ее бывшего обладате­ля она была достаточно драгоценна. Мы умылись сту­деной ключевой водой и уселись за стол, на который Женя выложила все, чем была богата и рада семья Гар­нец. Быть может, свадебный стол Рокфеллера выглядел более пышно, но черта с два пресыщенные миллионе­ры ели с таким аппетитом, как мы! Мы распили завет­ную бутылку «Старки», и перед нами плясало самое очаровательное, самое курносое и симпатичное суще­ство на МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ свете – Оксана Гарнец, памирский цветочек, которому на днях исполнилось год и два месяца.

Женя и Слава открыли нам великую тайну. Оказы­вается, сейсмология – интереснейшая из наук, и они, Женя и Слава, занимаются самым прекрасным делом, которое только могло выпасть на долю смертных.

Они показали нам сейсмостанцию – белый фургон с уникальным оборудованием. Слава объяснил, что сейсмолог – своего рода психиатр, он изучает Землю, когда у нее начинаются пляски святого Витта. Я и не подозревал, что наша старая, мудрая Земля все двад­цать четыре часа в сутки трясется и бурлит, как густая похлебка. Каждые три часа Слава и Женя прощупыва­ют земной пульс, снимают показания МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ и изучают про­явленные пленки. И иногда озабоченно качают голо­вами: это значит, что сейчас где-то очень тревож­но. Землетрясение на Памире не редкость. Всего лишь за месяц до моего приезда Гарнецы поставили Земле за поведение пять баллов. А это плохая оценка: чем Земля хуже себя ведет, тем больше баллов ей вы­ставляют.

Раза два в месяц в кишлак приезжает Борис Гайдис. Он привозит продукты, пленки, свежие памирские но­вости, забирает сейсмограммы и отвозит на центральную станцию. Ежемесячная норма Бориса – тысяча километров памирских дорог, и поэтому в кругу своих друзей он настроен лирически. Он рассказывает МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ им о Лужниках и Сокольниках, о сестре Нине и о товарищах из автобазы Академии наук. Запив свой рассказ де­сятью пиалами чаю, Борис вздыхает, садится в «газик» и мчится к другим сейсмологам, которые ждут его, как астроном любимую комету, как дети в пионерлагере – родительский день. Ибо Борис Гайдис – самый попу­лярный человек у сейсмологов Памира.

Проводив Бориса и уточнив свои взаимоотношения с Землей, Женя и Слава утверждают повестку дня. Се­годня предстоит много работы, и ее нужно успеть за­вершить. Нужно проведать учителя, помочь по ариф­метике детям соседа, заготовить топливо, почитать – хотя бы сто страниц книги, повторить английский, убить МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ куропатку, поспорить о том, куда поступать – на геолого-почвенный или физико-технический, ответить на все вопросы Оксаны, написать письма домой и по­слушать радио. Кроме того, необходимо в час заката полюбоваться несравненным памирским пейзажем, чтобы навеки сфотографировать в своей памяти фан­тастические очертания горных хребтов, водную фе­ерию темпераментного Пянджа…

Мы заехали в гости на минутку, а прожили в Хоставе целые сутки. Мы допоздна говорили о землетря­сениях, радиопередачах, детях, стихах, гастрите и охо­те, на которую, кстати, мы отправились ранним утром и о которой я расскажу отдельно. Мы обменялись адре­сами и обещали друг другу писать. На прощанье Миша МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ нас сфотографировал, и эта карточка сейчас передо мной.

Я знал и видел романтиков, которые с горящими глазами ехали на экзотические окраины. Они пели «Бригантину» и смотрели вдаль голубыми глазами. Им снились облака, шалаши и любовь. Не все они пред­ставляли себе, что облака – это ливни, шалаш – это насморк, а любовь – это дети.

И среди романтиков начался естественный отбор. Жизнь есть жизнь, и не будем их судить, ведь не из всех людей поэт рекомендовал делать гвозди.

Привет вам, Женя, Слава и Оксана Гарнец!


documentagjzodt.html
documentagjzvob.html
documentagkacyj.html
documentagkakir.html
documentagkarsz.html
Документ МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ